Бухарская миниатюра ручной работы

Празднество

На золотом троне, обрамлённом резной аркой в виде цветущего нимба, восседают двое — юная дева в зелёном с золотом и мужчина в алом и синем, повёрнутый к ней вполоборота: ладонь приподнята и раскрыта, будто он вкладывает в этот жест не вещь, а слово, — и вся ночь вокруг них выстроена ради этого одного мгновения. Над аркой — вязь надписи, свидетель того, что здесь читали стихи, а не только пировали. Слева — женщины-музыкантши с уд и таром, тесно сомкнутый круг, где взгляды и жесты текут друг к другу без слов. Справа — слуги несут закрытые блюда, кто-то держит светильник: движение подношения, встречное движению музыки. У подножия трона — три плода на блюдах: яблоко, груша, гранат — сад, поднесённый в свёрнутом виде. В центре двора — свеча справа, сосуд слева, а между ними — курильница: тонкая нить дыма здесь не просто благовоние, а знак незримой связи между тем, кто здесь, и тем, что выше неба, — напоминание, что даже самый пышный праздник длится не дольше, чем вьётся этот дым. У бассейна с утками, за красной оградой, слуги зажигают огни: вода и пламя рядом, как два разных способа помнить о бренном. Ночное небо над куполом — глубокое, синее, с птицами, будто саму архитектуру тянет ввысь. На эту сцену — с десятками лиц, каждое из которых нужно было прожить кистью отдельно, — мастер положил шесть месяцев труда. О произведении Композиция принадлежит распространённому в персидско-среднеазиатской миниатюре типу придворного торжества, где пара на троне под резной аркой окружена музыкантами, слугами и садом — устойчивая иконографическая формула, часто использовавшаяся для сцен помолвки, восшествия на престол или встречи двух знатных особ. Подобные сцены были особенно популярны в бухарской и гератской книжной живописи XVI–XVII веков, нередко иллюстрируя эпизоды классических поэм о влюблённых правителях. Двор, вынесенный в сад с цветущими деревьями и водоёмом, здесь читается не как фон, а как продолжение самого торжества — природа ликует вместе с людьми. Курильница в центре двора — деталь, характерная именно для сцен приёма и праздника в этой традиции, где благовония сопровождали и гостеприимство, и молитву. Характеристики Основа: Натуральная бухарская шёлковая бумага ручной работы (90% шёлк, 10% хлопок) Техника: Темпера, акварель, натуральные растительные и минеральные пигменты, сусальное золото (23 карата) Уникальный экземпляр

ШАМС. (Джалал)

Лист открывается Басмалой: вверху, чёрным, летящим и вытянутым почерком, выведены слова, которыми начинается всё, — «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного». Ниже разворачивается шамса, «солнце», но небо её не земное. Поле медальона залито глубоким ультрамарином, добытым из лазурита: синий здесь не украшение, а сама субстанция небесной сферы — цвет космоса и божественного величия, перед которым разум умолкает. В золотом средоточии — та же Басмала, свёрнутая в круг: слово обрамляет лист сверху и держит его изнутри, начало и сердцевина сходятся в одном. Вокруг ядра идёт монументальный пояс каллиграфии почерком сульс, буквы вплетены в геометрию круга так, что речь становится бесконечной, без шва и края. По синему полю волнами обходят золотые фигурные мотивы — благодать, что мягко исходит от центра, не иссякая. А наружу, во все концы листа, расходятся тонкие лазурные лучи с раздвоенными остриями: сияние небесной выси, которое пронизывает пространство, но не приближает высоту к смотрящему, — лишь держит его в благоговении. Два года ушло у Давлата Тошева на этот лист, писанный волосяной кистью; и лазурит, и золото, и само это терпение служат одному — указать на То, что выше всякого образа. О произведении Шамса — солнечный медальон, которым в исламской книжной традиции открывали парадный разворот рукописи, помещая в сердцевину имя Бога или благословляющую формулу. Здесь перед нами её «небесный» извод: господство лазури отсылает к самому дорогому пигменту восточной миниатюры — растёртому лазуриту, что веками добывали в горах Бадахшана. Композиция строго центрична: сакральное слово в ядре, кольцо каллиграфии почерком сульс, синее поле с золотым узором и расходящиеся лучи, обращающие лист в образ светила. Подобные развороты требовали от мастера месяцев и лет кропотливого труда и принадлежат к вершинам придворной книжной культуры Мавераннахра и всего персидско-исламского круга. Сдержанная «мраморная» рамка-эбру по краю — характерный приём оформления таких страниц. Характеристики Основа: Натуральная бухарская шёлковая бумага ручной работы (90% шёлк, 10% хлопок) Техника: Темпера, акварель, натуральные растительные и минеральные пигменты, сусальное золото (23 карата) Уникальный экземпляр

Тайный совет Пророка Сулеймана

На золотом троне, укрытом пеленой золотистых облаков, восседают двое. Лик Сулеймана, как и лица всех пророков в этой изобразительной традиции, сокрыт белой вуалью — смертному не дано видеть черты того, кто беседует с Богом, и лишь пламя над головой свидетельствует об этом разговоре. Рядом — Билкис, царица Савская: не гостья у трона, а равная в союзе власти и той мудрости, что приходит не через закон, а через прозрение сердца. У подножия трона застыл удод — тот самый гонец предания, чья весть уже сбылась; путь пройден, и потому он не в полёте, а в покое, друг, чья служба окончена. В руке пророка — гранат, ещё не тронутый, ещё запечатанный: мудрость, дожидающаяся своего часа, в отличие от птицы, уже прошедшей свой путь до конца. Перед троном застыла в подчинении вся изнанка мира. Составные звери — сплав когтя, чешуи и рога — несут на себе синего дива, укротившего их одной лишь волей; поодаль, за спиной мудрого Асафа, безмолвно сгрудились окаменевшие рогатые дивы — хаос, уже не действующий, а лишь помнящий себя. У ручья под холмами бредёт крылатый пятнистый страж с золотым ошейником и хвостом, оканчивающимся змеиной головой, — существо не из этого мира, обращённое пророком в хранителя покоя. И только у самого подножия листа, где кончается взгляд трона, лев настигает лань: закон материи, ещё живой и не отменённый духом. Вдали, сквозь золотую дымку небес, проступают силуэты города с куполами и минаретами — эхо древней Бухары. Два года ушло на то, чтобы прописать каждое перо, каждый завиток пламени и облака в этом безмолвном совете. О произведении Миниатюра принадлежит традиции придворной живописи Мавераннахра XVI–XVII веков, где сюжет о Сулеймане и его власти над невидимым миром был одним из излюбленных способов говорить о справедливом правлении и подчинении хаоса воле пророка. Сдержанная монохромная палитра — техника ним-калям, тушь и охристые оттенки с золотыми акцентами — усиливает ощущение священного безвременья, вне суеты дня. Поля листа украшены тем же тонким рисунком тушью и золотом: среди ветвящихся дерев парит симург, а внизу мирно соседствуют звери, которые в теле самой миниатюры ещё не примирились друг с другом. Миниатюра создана мастером Давлатом Тошевым, чья кисть продолжает линию мастеров, для которых письмо было формой безмолвной молитвы. Характеристики Основа: Натуральная бухарская шёлковая бумага ручной работы (90% шёлк, 10% хлопок) Техника: Темпера, акварель, натуральные растительные и минеральные пигменты, сусальное золото (23 карата) Уникальный экземпляр

О нас

Давлат Тошев

«Если бы в гостинице жили люди, ресторан был бы, ты бы зарабатывал», — так многие говорили художнику-миниатюристу Давлату Тошеву, когда узнавали, что с таким трудом доставшееся ему в аренду полу-развалившееся здание старого караван-сарая в центре Бухары он хочет превратить в художественную мастерскую, в школу, где он будет – бесплатно! – учить одаренных детей. «А я у них спрашивал, — рассказывает Давлат, — что вы передадите своим детям, внукам? Вас совесть не мучает?» Жена и та Давлата не понимала. Эта реставрация чуть не разрушила гармонию в семье.

Каждая работа Давлата Тошева – это не просто искусные, ювелирно выполненные рисунки тонким инструментом на гладкой шелковой бумаге. Это история о мире, его познании, о высших силах: «Кто бы ты ни был, какая бы религия ни была, ты должен верить в бога».

Миниатюры

Ангел (дева)

В саду, где одно деревце стоит в белом цвету, а другое клонится под тяжестью спелых гранатов, встретились двое. Юноша в сиреневом кафтане склонился и обеими руками наклоняет свой сосуд — льёт тонкой струёй вниз, в золотой сосуд, который держит крылатая дева. Не она наполняет его — он отдаёт ей всё, что несёт. В этом и суть. Суфий зовёт такое самоопустошением: чтобы принять высшее, сердце должно излиться до дна, отпустить своё «я». Юноша не бережёт вино для себя — а вино здесь то самое, о котором пел Хафиз, хмель любви, что пьянит без опьянения, — он выливает его навстречу небесному, и отданное не теряется, а принимается свыше. Крылья девы горят золотом, голубым и алым; лучистый венец над её лицом говорит, откуда исходит свет. Она не берёт силой — преклонила колени и лишь подставляет сосуд, потому что дар восходит только по доброй воле дающего. Два дерева позади — как арка пути: белый цвет чистого начала и созревший гранат в конце. Гранат, плод райских садов Корана, скрывает под кожурой множество зёрен в единой оболочке — образ полноты, что приходит на смену опустошению: юноша выливает себя досуха, а рядом зреет плод, до краёв налитый зёрнами. На эту сцену мастеру понадобилось девяносто дней письма кистью тоньше волоса. О произведении Работа исполнена в духе бухарской книжной миниатюры XVI–XVII веков — искусства Мавераннахра, впитавшего утончённость гератского круга с его любовью к цветущему саду и стройной фигуре. Сцена винопития и виночерпия — один из самых устойчивых образов персидско-среднеазиатской традиции, где чаша и вино давно перестали быть буквальными и стали языком мистической любви. Крылатая фигура-податель отсылает к широкому пласту изображений небесных вестников в восточной живописи. Тонкая проработка листвы и цветов, золочёные скалы и стилизованные облака, богато украшенное поле с фигурами зверей по краям — характерные приметы этого круга. Фон не воспроизводит конкретной местности, а создаёт образ идеального сада. Характеристики Основа: натуральная бухарская шёлковая бумага ручной работы (90% шёлк, 10% хлопок) Техника: темпера, акварель, натуральные растительные и минеральные пигменты, сусальное золото (23 карата) Уникальный экземпляр

Весна любви

Под цветущим деревом, у самого ствола, стоит дева в тёмном узорчатом платье поверх зелёного, лёгкое покрывало спадает с головы. Она — та Красота, вокруг которой замерло всё остальное. Слева припал на колено юноша в синем. В одной руке он держит чашу, полную до краёв, другой рукой он едва касается края её платья — не смея обнять, не смея заговорить, лишь удержать подол, чтобы она не ушла. В этом осторожном касании ткани — вся любовь разом: и смирение того, кто не просит большего, и дерзость того, кто всё-таки решился коснуться. А чаша в его руке налита вровень с краями и вот-вот перельётся — как сердце, которое больше не вмещает того, что несёт. Справа стоит другой — юноша в сером, отвернувшийся, опустивший взгляд, опершийся на свою опору. Он тоже любит, но его доля иная: видеть Красоту и не приближаться. Он и есть ашик, влюблённый издали, чья любовь вся ушла в томление — в ту сладкую боль, что не ищет ответа и живёт одним лишь созерцанием. Так в одном саду сошлись две меры чувства: рука, держащая подол, и глаза, что не смеют подняться. Ниже, за неширокой лентой воды, идёт своим чередом другая жизнь: белый конь под зелёным чепраком, юноша с клинком у пояса, третий подаёт чашу. Они при своём деле и не поднимают глаз к дереву — будто весна любви разлита только там, наверху, а здесь течёт обычный день. На эту сцену у мастера ушло пять месяцев работы кистью в один волос. А над всеми раскрылось дерево в цвету — бело-розовое облако на зелени листвы. Оно ничего не объясняет и ни на что не указывает; оно просто цветёт над влюблёнными, как цветёт всякая весна над теми, кто любит, — коротко и во всю силу. О произведении Лист принадлежит традиции бухарской книжной миниатюры XVI–XVII веков, наследующей придворному искусству Мавераннахра с его золочёными и лазурными фонами, тонко выписанным цветущим садом и облачными лентами в дальневосточном вкусе. Сцена любви в саду — один из устойчивых мотивов персидско-среднеазиатской живописи, где чувство земное читается как ступень и образ любви высшей: ишк маджази, ведущий к ишк хакики. Композиция, разделённая течением воды на два плана, следует давней традиции многоярусного построения, в котором ближний, житейский мир противопоставлен миру сердечного созерцания. Здесь язык цветов, поз и жестов важнее сюжета: каждая фигура — оттенок одного большого чувства. Характеристики Основа: Натуральная бухарская шёлковая бумага ручной работы (90% шёлк, 10% хлопок) Техника: Темпера, акварель, натуральные растительные и минеральные пигменты, сусальное золото (23 карата) Уникальный экземпляр

«Танец Весны»

На Востоке весна — это не просто время года. Это момент, когда мир вспоминает о себе. Перед вами сад в час своего наивысшего торжества. Гранатовое дерево в полном плодоношении, белое цветущее дерево рядом — почти невесомое, как облако, опустившееся на землю — и кипарис, устремлённый вверх строго и безмолвно. А на заднем плане — минарет, бухарский, узнаваемый. Художник помещает своих героев не в абстрактный рай, а в конкретное место — Среднюю Азию, город, историю. В этом саду четыре фигуры. Танцовщица в алом — она не выступает, она отвечает. Отвечает на музыку дутара, на удар дойры, на само движение весны вокруг. Двое музыкантов погружены в звук так, как погружаются в молитву. Четвёртая фигура чуть поодаль — наблюдает, и в этом наблюдении тоже есть участие. В классической персидской и тюркской поэзии, которую иллюстрировали бухарские мастера, весенний сад — это всегда двойной образ. Внешний — цветы, музыка, молодость. И внутренний — душа, пробуждающаяся от спячки, обнаруживающая в себе способность к радости. Именно поэтому здесь никто не смотрит друг на друга — все смотрят внутрь или вверх. Рамка выполнена в технике золотого тиснения по глубокому синему полю: летящие журавли, зайцы в траве, фантастические птицы — весь этот мир обрамляет основной сюжет как живая граница между обычным и священным. О произведении Работа создана в традиции бухарской миниатюры XVI–XVII веков, когда мастерские Бухары при Шейбанидах иллюстрировали поэтические рукописи Навои, Джами, Низами. Каждая деталь — от складок одежды до прожилок на листьях — исполнена вручную тончайшей кистью. Золотое небо в верхней части картины — не просто фон: в традиции восточной миниатюры золото означает пространство вне времени. Характеристики Основа: Натуральная бухарская шелковая бумага ручной работы (90% шёлк, 10% хлопок) Техника: Темпера, акварель, натуральные растительные и минеральные пигменты, сусальное золото (23 карата) Эксклюзивная авторская работа, обладающая высокой художественной и инвестиционной ценностью. Стоимость и условия приобретения предоставляются по индивидуальному запросу.

Школа мудрости

Миниатюра читается снизу вверх — как восхождение по ступеням, где каждый ярус выше предыдущего и телом, и духом. У самой воды, внизу, руки заняты грубым и чистым делом: здесь делают бухарскую бумагу — вымачивают, отжимают листы в круглом чане, развешивают сушиться. Рядом склоняются в омовении, и глиняный кувшин у ног, свежая ткань в руках прислужника говорят о той же заботе — привести в порядок внешнее. Это порог всякого пути: закон и чистота, приготовление сырья. Как мутное волокно через воду и труд становится листом, готовым принять слово, так и человек начинает с очищения того, что снаружи. Ярусом выше кипит труд иного рода. В мактабе строгий наставник с палкой правит учениками: один прилежно склонён над книгой, другого смиряют за нерадивость. Во дворе переписывают тексты, чинят каламы, растирают чернила. А слева, у костра и казана, месят тесто, носят воду, колют дрова — обитель кормит себя сама, и хлеб насущный печётся рядом с хлебом знания. Фигура с посохом в центре связывает эти сцены, как пастырь связывает стадо: это уровень пути под водительством, где послушание и ежедневное усилие исподволь укрощают своенравное «я». Ещё выше, у изразцового купола, две фигуры уже отрешены от суеты: один замер, подперев щёку, в раздумье, другой стоит на пороге проёма. Это тишина познания сердцем — созерцание, что не ищет больше книг. И на самой вершине человек поднёс ладони к ушам. Азан, переходящий в такбир: призыв, будящий душу от сна, и одновременно вход в предстояние, когда весь мир отброшен за спину. Пройдя воду, труд, учёбу и покорность, душа наконец слышит единый Звук — и кипение казана, стук топора, шорох листов внизу умолкают ради него. На эту работу ушло десять месяцев. О произведении Работа продолжает традицию бухарской миниатюры XVI–XVII веков с её наследием гератского круга: многоярусная композиция, где несколько сцен живут на одном листе, плотный колорит и тончайшая прорисовка фигур, трав и изразцов. Сюжет жизни мактаба — обители, где учат, трудятся и молятся, — позволяет прочесть весь лист как аллегорию восхождения по ступеням суфийского пути: от внешнего очищения и закона через дисциплину ученичества и познание сердцем к прямому предстоянию перед Истиной. Такое иносказание близко духу назидательной поэзии Мавераннахра, где ремесло и обыденный труд неизменно оборачивались образом внутренней работы. Сцена изготовления бумаги — редкая и драгоценная деталь: ремесло, которым славилась Бухара, показано здесь не полностью, но узнаваемо, как основание всякого письменного знания. Характеристики Основа: Натуральная бухарская шёлковая бумага ручной работы (90% шёлк, 10% хлопок) Техника: Темпера, акварель, натуральные растительные и минеральные пигменты, сусальное золото (23 карата) Уникальный экземпляр

Охота на кулана

По золотистым холмам, где скалы отливают розовым, а золото облаков завивается на китайский лад, летят три всадника. Левый, в зелёном кафтане, уже отвёл руку назад — тетива отзвенела, и его стрела настигла добычу на дальнем краю. Но всё в этом листе стянуто к одному жесту: царь в красном привстал в седле серой в яблоках лошади и вскинул руку к небу. Он только что совершил невозможное. Внизу справа лев обрушился на дикого кулана, вонзил когти в серую спину — и в тот же миг одна-единственная стрела прошла насквозь обоих, пригвоздив хищника и жертву к земле. Так предание закрепило за Бахрам Гуром славу величайшего из лучников. Но рука вскинута не ради меткости. Лев здесь — сила, что упивается собою и терзает беззащитного; кулан — тот, у кого нет защиты, кроме царского правосудия. Первый закон власти не война, а суд: карать угнетение в тот самый миг, когда его видишь. И есть в этом ударе вторая, тихая правда — торжество силы и есть час её расплаты; око, что бодрствует над всякой спящей самоуверенностью, не смыкается никогда. Третий всадник держится в стороне, и на его руке спокойно сидит ловчая птица — выученная душа, что знает запястье хозяина и возвращается по зову. Справа стоит стройный кипарис — образ пребывающего: покой, не втянутый в погоню, свидетель, которого не касается ни ловец, ни добыча. У самой земли вьётся ручей, безучастная черта, к которой стекает и ловец, и дичь. А в норе на переднем плане лисицы стерегут лисят — жизнь идёт своим тихим чередом, не зная ни про льва, ни про стрелу. На эту сцену у мастера ушло восемь месяцев работы кистью в один волос. И всё же одна стрела прошла сквозь двоих: чтобы срезать порок, остриё проходит и по живому. О произведении Сцена принадлежит традиции придворной охотничьей миниатюры Мавераннахра, какой её знала бухарская школа XVI–XVII веков с её любовью к золотому фону, дробной проработке трав и зверья, к облачным лентам в дальневосточном духе. Сюжет отсылает к преданию о Бахрам Гуре — сасанидском государе, вошедшем в персидскую поэтическую память не столько как воин, сколько как образец справедливого царя и несравненного охотника. Мотив единой стрелы, пронзающей льва и онагра, — один из самых узнаваемых в изобразительной традиции, связанной с этим героем. Здесь он подан не как трофей, а как притча о власти, суде и неотвратимости расплаты. Характеристики Основа: Натуральная бухарская шёлковая бумага ручной работы (90% шёлк, 10% хлопок) Техника: Темпера, акварель, натуральные растительные и минеральные пигменты, сусальное золото (23 карата) Уникальный экземпляр

Руми

«Любовью горькое в сладчайшее преобразится, Любовью медь в чистейший злат переродится». У самой воды, на золотом коврике, сидит седобородый старец в высокой чалме — Джалаладдин Руми. В пальцах его скользят чётки, взгляд отведён вдаль, за пределы сада, туда, где слова уже не нужны. Перед ним на резной подставке раскрыта книга — «Маснави», его собственный океан стихов, — а рядом лежат письменный прибор и укладка для свитков. Но он не читает и не пишет: он пребывает. Это не сад, куда пришли учиться, — это сад того, кто уже дошёл. Над ним поднимается гранатовое дерево, отяжелевшее спелыми плодами. Здесь гранат — не обещание и не изобилие стола, а созревшее сердце: то, что не тянется больше к плоду, ибо само стало плодом, налитым до краёв. На ветвях застыли три удода. Они не ученики — они друзья Божьи, другие взыскующие, чей приход сам по себе есть свидетельство: там, где собрались друзья Бога, близко и Его присутствие. Их безмолвие подле шейха — разговор равных. Слева, у кустов, стоит газель — и не убегает. Для того, кто ещё в пути, газель есть ускользающая Истина, вечно за следующим холмом. Но перед Руми она замерла ручной и близкой: Истина, переставшая ускользать, оставшаяся при том, кому больше некуда идти. Она рядом не как добыча, а как друг. А у самой кромки воды лежат камни — красные, зелёные, синие, белые. Кто читал рассказ о Мушкиль Гуша, разрешителе трудностей, узнает их сразу: ту россыпь самоцветов, что открывается взошедшему по лестнице. Каждый цвет здесь — свой светоч, своя пророческая дорога, посланная людям в свой час; зелёный несёт свет Мухаммада ﷺ, и рядом с ним лежат камни иных цветов — иные пути великих посланников. Разные по цвету, они лежат вместе у одной воды, ибо ведут к одному. Вот тихий шифр этого сада: дорог много — Исток один. На эту работу у мастера ушло 100 дней кистью в один волос. О произведении Лист принадлежит традиции бухарской книжной миниатюры, наследующей мастерству Мавераннахра XVI–XVII веков: золочёный фон, тонкая проработка листвы и цветущих трав, облачные ленты в дальневосточном вкусе, каллиграфическая лёгкость линии. Композиция строится вокруг фигуры суфийского поэта в саду — устойчивого мотива персидско-среднеазиатской живописи, где природа становится зеркалом внутреннего состояния. Образы птиц, зверя и плодоносящего дерева здесь не бытовой фон, а язык, на котором говорит суфийская поэзия. Сцена соединяет портрет мудреца с притчевой глубиной, характерной для иллюстраций к суфийским текстам. Характеристики Основа: Натуральная бухарская шёлковая бумага ручной работы (90% шёлк, 10% хлопок) Техника: Темпера, акварель, натуральные растительные и минеральные пигменты, сусальное золото (23 карата) Уникальный экземпляр